я выходил отсюда, ощущал я внезапное пустынное молчанье, как после оглушительного вихря!.. ГОНВИЛ: Поторопи свое воспоминанье, Эдмонд. Кто знает, может быть, сейчас стремленье жизни мнимое прервется — исчезнешь ты, и я — твой сон — с тобою. Поторопись. Случайное откинь, сладчайшее припомни. Как признался? Чем кончилось признанье? ЭДМОНД: Это было здесь, у окна. Мне помнится, ты вышел из комнаты. Я раму расшатал и стекла в ночь со вздохом повернули. Все небо было звездами омыто, и в каменном туманном переулке, рыдая, поднималась тишина. И в медленном томленье я почуял, что кто-то встал за мною. Наполнялась душа волнами шума, голосами растущими. Я обернулся. Близко стояла Стелла. Дико и воздушно ее глаза в мои глядели — нет, не ведаю, — глаза ли это были иль вечность обнаженная… Окно за нами стукнуло, как бы от ветра… Казалось мне, что, стоя друг пред другом, громадные расправили мы крылья, и вот концы серпчатых крыльев наших — пылающие длинные концы — сошлись на миг… Ты понимаешь — сразу отхлынул мир; мы поднялись; дышали в невероятном небе она одним движеньем темных век пресекла наш полет — прошла. Открылась дверь дальняя, мгновенным светом брызнув, закрылась. И стоял я весь в дрожанье разорванного неба, весь звенящий, звенящий… ГОНВИЛ: Так ли? Это все, что было, один лишь взгляд? ЭДМОНД: Когда бы он продлился, душа бы задохнулась. Да, мой друг,—